Плотогон Прохор Картузов (часть третья)

К морю
1. Дома

Сестра Прохора
Сестра Прохора

В этот раз Прохор добирался домой обозом с тремя мрачными купчишками. Несмотря на лихие чубы из-под фуражек и хмельные глаза, попутчики всю дорогу молчали, лишь изредка принимаясь шёпотом ругаться из-за утерянной корзины напёрстков. Ночами же, опасаясь, как бы плотогон не стянул чего с телег, торговцы спали по очереди, выставляя караульного. Поэтому, когда до деревни оставалось верст пять, Прохор простился с угрюмыми спутниками и махнул через сосновый бор напрямик.
Как человек, проведший большую часть жизни на просторе большой реки, он чувствовал себя в лесу неуютно. Треск сучьев в орешнике, сонное бормотание выползней, визгливый барсучий смех – всё это тревожило и вынуждало ускорить шаг. Когда же в просвете меж стволами показалась родная изба, тревога настолько сгустилась, что Прохор остановился. Что-то было не так. Не сушились на заборе чиненые-перечиненные дедовы порты. Не пахло отцовским табаком и горелым бобровым салом. Не насвистывала на огороде «Алёшеньку шарманщика» мать.
Стараясь не шуметь, он прокрался вдоль забора и кинул в окно еловую шишку. Тотчас на крыльцо выбежала сестра и, заметив Прохора, бросилась к нему.
— Жандармы приезжали. Мансура искали. Всю избу вверх дном перевернули, — затараторила она. – Целый день здесь пробыли. Ругались, мол, вся семья наша разбойничья. То каторжников прячем, а то с лиходеями дружбу водим. По всему получается, что надобно Картузовых в кандалы заковать, да в острог свести. Так отец с матерью ждать не стали, а посадили деда на телегу и ночью в Кашин к родне укатили.
— А ты чего осталась? – спросил Прохор.
— На кого ж дом и кур бросить? Ещё отец наказывал тебя дождаться и предупредить, что бы не мешкал, а вниз по реке подальше ушёл. Пусть, говорит, Проша до самого моря сплавится. На людей посмотрит, а по осени все вновь дома соберёмся.
— Значит, вот оно, как выходит, — задумался Прохор. – А, от Мансура вестей не было?
— Вчера приезжал, — улыбнулась сестра. – Гостинцев навёз, и полный подол конфект городских насыпал. Тоже обещался осенью прибыть. Сказал, что всё само собою образуется.
— Что ж, значит, так тому и быть.
Прохор обнял сестру и, не заходя в дом, направился к реке.

2. Нижний.
Пока Прохор добирался до Нижнего, он поставил на плоту шалаш и сложил небольшую печурку. Оставалось наведаться в плотогонские ряды за табаком, и можно было плыть дальше. И, хотя, Прохор никогда не забирался дальше Нижнего, дорога его не пугала.
Волга всегда прокормит, а люди, если беда приключится, помогут…
Направляя плот в сторону пристани, Прохор издалека заметил Ермолая. Тот сидел на мостках и, свесив босые ноги в воду, удил рыбу.

Ермолай
Ермолай на пристани

— Эй, Прошенька! – радостно замахал рукой кольщик.
— Ты чего тут, дядька?
— Пескариков решил наловить.
— Опять, поди, не поладил с кем?
— Какой там! В рядах сегодня целый полк жандармов Мансура разыскивает. А мне с ними лишний раз видеться не резон.
— Успел насолить государевым людям?
— Да ну их. Начальник жандармский — чистый зверь.
— Пожалуй, и я не стану с ними встречаться, — нахмурился Прохор. – Двину-ка по реке дальше.
— И я с тобой, — внезапно решился Ермолай. – Чувствую, засиделся здесь. Да и народ тут, не приведи Господь. Одни бурлаки чего стоят. Давай, родной, вместе поплывём.
— Эк тебя, дядька, — удивился Прохор. – Что же, иди, собирайся.
— Так я в путь-дорогу всегда готов, — расплылся в улыбке Ермолай. – Котомочка с краской-иголками при мне.
Кольщик легко встал, повернулся лицом к берегу, трижды широко перекрестился на сияющие золотом купола храмов.
— Теперь всё, — довольно сообщил Ермолай и спрыгнул с мостков на плот. – Отчаливаем!
Прохор упёрся багром в пристань и, навалившись на него, с силой оттолкнулся. Путешествие начиналось.

3. День первый.
Ермолай оказался на удивление бесстыдным мужиком. Как только Нижний исчез за поворотом, он быстро скинул одежду, выстирал и развесил сушиться, оставшись совершенно нагим. Стоя, широко расставив ноги и раскинув руки, Ермолай блаженно улыбался, подставляя солнечным лучам своё бледное тело.
— Ты бы, дядька, — крикнул Прохор, — срам чем-нибудь прикрыл.
— Человек, Прошенька, — не оборачиваясь, отвечал тот, — по Божьему образу и подобию создан. Стало быть, нет у него постыдных мест и быть не должно.
Надо отметить, что пассажиры, проплывающих мимо пароходов так не считали. Дамы, прогуливающиеся по палубе, переходили к другому борту или отгораживались зонтиками. Мужчины же свистели или швырялись пивными бутылками. Ермолай продолжал стоять неподвижно, отвечая своим хулителям лучезарной улыбкой, лишь изредка чуть уклоняясь от пролетающей совсем уж близко бутылки или огрызка.

Негодующие пассажиры
Негодующие пассажиры

— Ничто так русскую душу не согреет, не приласкает, как ясно солнышко, — ни к кому не обращаясь, рассуждал он.
Теперь, очутившись на плоту, не особо словоохотливый Ермолай говорил без устали. Всевозможные байки и воспоминания так и сыпались из него.
— Довелось мне как-то раз плыть на пароходе. Так капитан призвал к себе в каюту и попросил наколоть на руке название корабля. «Княжна Мария». Понимаешь, к чему веду?
— Нет.
— Надо, Прошенька, и нам плоту имя дать. Как считаешь?
— Как скажешь, — согласился Прохор, удивлённый нескончаемой болтовнёй Ермолая.
— Назовём его «Добрый молодец». Нравится тебе?
— Нравится.
— Как по Волге по реке, — взревел во всю глотку Ермолай. — «Добрый молодец» идёт.
— «Добрый молодец» идёт, — продолжил он через мгновение. – Девкам радость он несёт!
Словно в ответ, где-то на берегу завыла собака.
— Нравится! – захохотал Ермолай. – Слышь, подпевает? Знавал я одного сторожа, так у него собака большая мастерица повыть была. Выпьет он вечером чарочку, затянет песню, а псина тут, как тут. Сядет напротив, морду вверх задерёт и давай подвывать. Сторож по первости злился, лупил её чем ни попадя, а потом пообвык. И так они на пару спелись, что народ издаля их слушать приходил.
«На матушке-реке хорошего человека не заткнуть» вспомнил Прохор слова деда.
— А, не грянуть ли нам «Нюрку-тряпичницу? – не унимался Ермолай. И не дожидаясь ответа, приплясывая, запел:
— Как на нашем,
— Как на нашем на дворе
— Разложила Нюрка тряпки на заре.
— Ходят люди, накупивши барахла
— Всей деревне Нюрка-девица мила.
— Видно намолчался дядька за последние годы, — думал Прохор. – Пусть себе резвится.

4. Крест.
В лодке, стоящей близ берега сидел, свесив голову, монах.
— Как думаешь, — спешно надевая порты, прошептал Ермолай, — спит или молится?
И, не дождавшись от Прохора ответа, гаркнул, — Здоров будь, божий человек!
Монах от неожиданности встрепенулся, вскочил на ноги, и чуть было не свалился за борт.

Монах
Монах

— Храни вас Господь, добрые люди, — вновь усаживаясь, невесело произнёс он
— Рыбку ловишь? – доброжелательно поинтересовался Ермолай.
— Если бы, — махнул рукой монах. – Крест я утопил.
— С кем не бывает, — ободряюще подмигнул кольщик. – Знавал я в Кимрах одного сбитенщика. Тот, как пойдёт на реку купаться, обязательно крест потеряет. Уж на что только его не вешал: на кожаный шнурок, на бечёвку, на цепочку – ничего не помогало. А, без креста в воду не лез. Утонуть боялся.
— Я, ребятушки, — вновь вздохнул монах, — не свой крест утопил. Монастырский.
И он, поминутно вздыхая, поведал, что каждое лето к берегу приплывает «нечистый». То ли это водяной, то ли чертёнок, точно неизвестно, так как в глаза его никто не видел. Но начинает тварь шкодить так, что хоть волком вой. Хохочет по ночам, крадёт у стирающих баб бельё, кусает за ноги скотину на водопое, прогрызает днища у лодок. Натерпевшись, местные крестьяне всем миром идут в монастырь искать заступничества. Тогда отец настоятель отправляет к ним монаха с крестом из чистого серебра. Привязав крест на верёвку, и опустив в воду, монах несколько раз проплывает на лодке вдоль берега. «Нечистый», убоявшись святыни, на год покидает эти края.
— И, вроде, крепко привязал, — в глазах монаха заблестели слёзы. – А, стал вытягивать верёвку, гляжу, нет его. Как корова языком слизнула. Что мне теперь настоятелю сказать?
— Скажи, что чёрта навсегда отвадил, — посоветовал Прохор. – Раз крест на дне покоится, всей нечисти отныне сюда путь заказан.
— Так-то оно так, да только крестьяне просить о помощи не с пустыми руками приходили. Не обрадуются моей потере в монастыре.
— Тогда, брат, делать нечего, — развёл руками Прохор. – Скидывай рясу и ныряй. Ищи, пока не найдёшь.
— Пустое это дело, — встрял Ермолай. – Помню в Угличе, одна баба навострилась своего младенца нательным крестиком от слёз унимать. Как только начнёт орать, она ему в рот крестик и сунет. Тот пососёт, пососёт, да и уймётся. Вот только как-то раз дитятко возьми и проглоти крестик. Баба в крик и бегом к батюшке. Святой отец её успокоил, мол, невелико горе, всё само естественным путём решится. Давай, говорит, дитю три раза в день ложку подсолнечного масла, крестик сам и выскочит.
— Получилось? – заинтересовался монах.
— Слушай дальше. Целую неделю баба младенца маслом потчевала и всё без толку. Не выходит! Она опять к батюшке. Тот плечами пожал и посоветовал две ложки давать. Дошло до того, что дитя от масла лосниться стало и из рук выскальзывать, а крест не отдаёт. Сгинул где-то в утробе.
— А с младенцем что сталось?
— Ничего. Вырос в здорового мужика. Живёт, не жалуется. Одна только беда, как поест, сей же час в нужник бежит. Словно утка какая, прости Господи.
— Не пойму, — спросил Прохор. – Ты это к чему рассказал?
— К тому, — с готовностью ответил Ермолай, — что, коли крест пропал, то нечего и искать. Значит, так уготовано было.
— Всё же, — расстроенно решил монах, — попробую понырять. Авось, повезёт.
— Как знаешь, — хмыкнул Ермолай, отталкивая плот шестом от берега.
— Жаль мне его, — шёпотом сказал Прохор. – Надо бы пособить.
— Не вздумай, – зашипел кольщик. – Это дело церковное. Вдруг, монастырскому кресту судьбой начертано на дне реки покоиться и местный народ беречь?
Помолчали, слушая, как хлюпает мелкая волна.
— Не повезло монаху, — покачал головой Прохор. – Нагорит ему от настоятеля.
— А, мне, — тотчас откликнулся Ермолай, — за водяного обидно. Ну, пусть, цапнул он кого за пятку. Или исподнее стащил. Так, от скуки же озорует! Каково ему в одиночестве на дне лежать?
— Слышал я про одно средство, — поскрёб в затылке Прохор. – Не знаю, поможет ли.
Он достал из шалаша флягу с водкой, налил чарку и, поставив её на кусок бересты, пустил по течению. Береста, отплыв на десяток саженей, попала в невесть откуда взявшийся водоворот, и, закружившись, внезапно камнем ушла под воду.
— Свят-свят, — испуганно закрестился Ермолай.
— Нашёлся! – тотчас донёсся до них крик от берега. – Крест нашёлся!

5. Встреча.
Ночью Ермолай замёрз. Он беспокойно вертелся в шалаше, обнимал себя руками, подтягивал ноги к груди. Долгожданное утро не принесло тепла. Поднялся ветер, небо затянуло тучами. Стуча зубами и потирая ладони, Ермолай оделся и забегал по плоту, пытаясь согреться.
— Начинай, дядька, высматривать деревню, — решил Прохор. — Причалим, поищем тебе чего-нибудь для сугрева.
Не успел он это сказать, как из-за поворота показалась пристань, церковь и с полсотни домишек, рассыпанных на высоком берегу. У дебаркадера покачивался на волнах крашеный зелёной краской паровой катер, который внезапно задымил трубой и отчалил, взяв курс прямиком к плоту.
— Глянь, Прошенька, — изумился Ермолай. – Никак нас встречают.
— Похоже на то, — согласился Прохор, настороженно разглядывая дюжих молодцов, сгрудившихся на палубе катера.
— Говорят, есть на Волге такие поселения, — радостно сообщил Ермолай, — где всех мимо проплывающих хлебом-солью встречают. В баньке попарят, и чарочку нальют. А от путника лишь одного требуют: рассказать, что на белом свете делается, и какие диковинки он по пути встретил. Нам спешить некуда, и вполне можно будет на недельку-другую остановиться. Ты, главное, мне не мешай и рот пореже открывай.
Катер тем временем подошёл к плоту и стал замедлять ход.
— Откуда и куда путь держите? – крикнул им с палубы широкоплечий чернобородый детина. Остальные пассажиры, недобро нахмурившись, молчали.
— Паломники мы, — опередил Прохор, собравшегося было заговорить кольщика. – От самого Северного моря плывём в Казань-город, хотим чудотворной Седмиозерной иконе поклониться.
— И много чего по дороге повидали, — успел выкрикнуть Ермолай.
— А, не встречались вам двое одержимых, что нагими на плоту плывут, и постыдство напоказ выставляют? – подозрительно спросил чернобородый. – Сказывают, будто растлевают они безбожно всякого, кто на пути попадётся.

Чернобородый
Чернобородый

Мужики на катере зло зашумели, засверкали глазами.
— Вчера с ними свиделись, — усмехнулся Прохор. – Вот спутник мой, — он похлопал перепуганного Ермолая по плечу, — так их багром отходил, что попрыгали аспиды в реку, а оттуда в поля убежали. Мы на Севере себя в строгости держим, на том и стоим.
— Любо, любо, — обрадовались на катере.
— По такому случаю, православные, — выступил вперёд, успевший прийти в себя Ермолай, — неплохо бы чарочку выпить. Продрогли мы с товарищем.
— Правьте к берегу, — раскрыл объятия чернобородый. – И выпить найдётся, и закусить будет.
— Я же говорил, — зашептал Ермолай, — что народ тут живёт хлебосольный. Хотя и дремучий.

6. Цыгане.
У берега, по колено в воде стоял цыган в лиловой рубахе и поил коня. Заметив плывущий мимо плот, он белозубо улыбнулся и, приветствуя, поднял руку.
— Ишь, скалится, — Ермолай помахал рукой в ответ. – Вот, Прошенька, помяни моё слово, жеребец у него краденый, а сам цыган прикидывает, чего бы ещё стащить.
— Зря ты так, — миролюбиво откликнулся Прохор. – Может быть, это его конь.
— Украл, вот и стал его. Да, даже, если на ярмарке купил, то где, по-твоему, цыган деньги взял?
— Откуда мне знать? Пел, плясал, вот и заработал.
— Чистая ты душа, Прошенька, — покачал головой Ермолай. – Помнишь купца Уткина, что на Печёрке лавку держал? Так, вот, к нему в дом как-то ночью цыган забрался. Купец, от шума проснулся и с арапником навстречу вору выскочил. И пока он цыгана по гостиной гонял и кнутом порол, тот исхитрился прямо с уткинского пальца перстень снять. А? Каково?
— Хорош!
— Все! Все от старой гадалки до новорожденного цыганёнка. И, если не украдут, то обязательно напакостят. Уж я их стерёгся-стерёгся и всё же уберечься не сумел. Вот послушай. Приходит ко мне тем летом цыган. Рубаха шёлковая, серьга в ухе, сапоги хромовые, кудри до плеч, одним словом, хоть сейчас в острог волоки. Я ему, мол, ступай откуда пришёл, здесь тебе поживиться не удастся. Цыган же на колени валится и молит, что бы я ему наколку сделал. И заплатить вдвое обычной цены клянётся, но не сразу, а через месяц.
— Неужели, согласился?
— Чёрта с два! Я своим правилам никогда не изменяю и деньги только вперёд беру. Другое меня проняло. Цыган этот, как оказалось, с Новотроицким драгунским полком торговые дела вёл. То сено поставит, то лошадей, то бочонок домашнего вина. Где он товары брал, военное начальство не ведало, однако, стоило тому схитрить или украсть, как брали цыгана за шиворот и на конюшню пороть вели. Посекут от души и до нового проступка тишь да гладь. Но если сначала стегали его больше для порядка, то в последнее время принялись драть на смерть. Так отхлещут, что ромал потом с неделю ходит-почёсывается. И, что, хитрец, удумал?! Решил во всю спину наколку со Спасителем на кресте сделать. Сам посуди, у кого рука на Христов образ поднимется?
— Умно.
— Вот и я так решил. Дай, прикидываю, сделаю наколку сукиному сыну задаром, а, коли дело выгорит, со всей Волги ко мне таборы потянутся. И уж тут-то денежки стократно вернутся.
— Наколол?
— Не просто наколол, а всю душу вложил. Три дня потел не разгибаясь, но Спаситель у меня, как живой вышел. Хоть кожу со спины сдирай и на раму натягивай. Фридрих, тот, вообще, сказал, что цыгана хорошо бы в сосуд со спиртом запаять и в столичную кунсткамеру отправить.
— Так чем дело кончилось?
— Стал я ждать. Попался мой ромал через месяц. Попытался, чертяка, интенданта надуть, да тот не лыком шит оказался. Сволокли цыгана на конюшню, задрали рубаху и обмерли. Ни один солдатик не готов на мой рисунок покуситься. Вызывают полковника. Тот ус покрутил, в затылке почесал, да и нашёл служивого из калмыков. А, тому, что Христос, что Николай Угодник – никто не ведом. Взял басурманин кнут и всю шкуру ромалу со спины спустил.
Ермолай зло посмотрел на берег, на цыгана и погрозил кулаком. Тот, в ответ, засмеялся и вскочил на коня.
— Всё им трын-трава, — вздохнул кольщик, — а, честным людям сплошные убытки.

7. Призвание.
Ермолай сидел на краю плота.
— Жаль, — рассуждал он, — что человек не может рыбой оборачиваться. Плавай себе в глубине и горюшка не знай. Ни об одёжке, ни о пропитании голова не болит.
Кольщик забрался на плот, встал на колени и опустил голову в воду.
— Не то, — поднялся Ермолай и шумно отряхнулся. – Муть одна и не видно ни рожна. Я бы, пожалуй, морской рыбой стал. В море, говорят, вода чистая и всё на десять саженей вокруг видно. Плескался бы в тёплых струях – нагой, дочиста промытый и душою светлый. А, стало бы скучно, насобирал розового жемчуга и на вино с калачами обменял. Баб-плясуний позвать тоже бы хорошо.
— Бабы-то рыбе для чего? – удивился Прохор.
— Без них никак полного удовольствия от жизни получить невозможно. Вот, к примеру, варишь ты уху. Кладёшь туда окушков с лещиками, картошечку крошишь, лучок репчатый. Вроде, всё правильно делаешь, но чувствуешь, не то! Баба же щепотку травки добавит и, будь любезен, совсем другой вкус у стряпни получился. Или захочешь заштопать прореху на портах…
Ермолай остановился на полуслове. Наклонил голову, приложив ладонь к уху.
— Т-с-с-с, слышишь, Прошенька?
Действительно, над водой плыл неясный, протяжный гул.
— Бурлаки с песней идут, — в свою очередь, прислушался Прохор.
— Всю жизнь так, — застонал Ермолай. – Только о хорошем подумаешь или помечтать соберёшься, так непременно или в дерьмо вступишь, или бурлаки появятся.
Он, кряхтя и охая, залез в шалаш и лёг на спину, так, что наружу остались торчать только босые ступни.
— Даже видеть их не хочу, — объявил Ермолай. – Буду молчать, словно нет меня здесь.
С минуту он недовольно сопел, но вскоре не выдержал и вновь заговорил.
— А, знаешь, Прошенька историю про то, как купчиха Пятакова за бурлака замуж вышла? Так, я расскажу. Жила она вдовой и скучала отчаянно. Казалось бы, деньжата есть, дом полная чаша – чего ещё желать? Если только жабры, как у рыбы. Я, кстати, слышал, что под Колязиным у попадьи младенец весь в чешуе родился…
— Ты про купчиху рассказывал, — перебил Прохор.
— Ах, да! И полюбился вдове один бурлак. Мужик, чего уж врать, оказался видный. Росту саженного, плечистый да ещё, что среди ихнего брата редкость, лицом пригожий. Вцепилась в него Пятакова, как рак в покойника, завалила подарками и враз окрутила. Привела молодого в дом, усадила в красный угол – смотрит, не налюбуется. Так день проходит, второй, третий. Да только просыпается она как-то раз ночью от странного шума. Рукой по постели пошарила, нет супруга рядом. Спустилась купчиха тихохонько по лестнице вниз, а там бурлак её ненаглядный во двор сундук с жениным барахлишком тащит. Только собралась «караул» кричать, как, вдруг, супруг вожжи к сундуку привязал, словно конь впрягся и давай по двору туда-сюда таскать. Купчиха так и села. А муженёк нашагался и обратно в дом спать. И всякую ночь эта история повторяться стала.

Бурлак-муженёк
Бурлак-муженёк

— Чудеса!
— Кому чудеса, а Пятакова решила, что муженёк от привалившего счастья спятил. Принялась она бурлака сначала по монастырям, а затем по докторам водить. Тут-то один старичок лекарь купчиху и огорошил. Слишком долго, говорит, твой муж бечевой ходил и от этого дела у него в уме перекос сделался. Так, что пусть себе по ночам с сундуком тешится, и мешать ему не следует. В остальном же здоровье у супруга крепкое, дай Бог каждому. Призадумалась купчиха, да и махнула рукой. Впрочем, как женщина сметливая, велела в погребе жернова с воротом поставить, что б муженёк не попусту по двору кружил, а муку молол и пользу приносил.
— Так и стали жить?
— С полгода, не более, — засмеялся Ермолай. – Не сдюжила Пятакова, что каждую ночь в подвале жернова гремят, а муж песни поёт. Поклонилась рублём кому следует, и отдала бурлака в солдаты.

8.Змея.
Ночью разгулялся ветер и по реке покатились нешуточные волны. Пока приставали к берегу и привязывали плот, обрушился ливень.
Проснувшись утром, на скорую руку позавтракали и принялись очищать плот от нанесённого речного сора.
— Глянь-ка, дядька, — Прохор подцепил багром принесённый волнами кусок верёвки. – Никак гадюку рекой занесло?
— Брось её! – отшатнулся кольщик. – Брось, укусит!
— Да, нет, — состроил виноватую рожу Прохор. — Ошибся. Бечёвка.
— Разве можно так? – обиженно сел на край плота Ермолай. – Ты, Прошенька, подобные шутки брось. Весь мой род через этих аспидов пострадал. Дед за дровами на телеге в лес уехал, а вернулся со здоровенной змеюкой вокруг шеи. Та его душит, дед хрипит, от себя оторвать пытается. Тройка во весь опор мчится. Кони в пене. Дед в пене. Глаза красные, что у твоего вурдалака.
Ермолай содрогнулся.
— Дед за дровами на тройке ездил? – удивился Прохор.
— Точно не скажу, — посмотрел на него круглыми глазами Ермолай. – Уж больно страшно было.
— Ты говорил и родня пострадала.
— Много кого перекусали. И взрослых и детишек малых, один я не ужаленный остался. Но, чувствую не надолго. Вот, послушай. Прошлым летом пришёл один морячок. Сделай, говорит, наколку, будто у меня вокруг руки змея обвилась. Я, ясно дело, ни в какую. Даже думать о таком не хочу. Но, моряк упорствует, деньги суёт. Хорошую цену заплатить готов.
— Согласился?
— А, кто бы отказался? Только, говорю, змею мне представить сложно. Ум противится. Тогда этот сукин сын, достаёт из-за пазухи саженного аспида, уверяя, что это, мол, ужик. И начинает змеюку на руку себе накручивать, что б я картину вживую увидел.
— Смекалистый морячок, — хохотнул Прохор.
— Куда там! Ужик этот от глумления над собой озлился, да, как тяпнет дурня. Тот в крик! Змеюку сбросил и давай топтать. А, рука тотчас опухла и в желтизну начала отдавать. Народ, как полагается, сбежался. Кричат, надо руку по плечо рубить.

Моряк, змея и Ермолай
Моряк, змея и Ермолай

— Оттяпали?
— Дедушка Фанг дурака спас. Влил ему в горло микстуру, тем и излечил. Мне же, чувствую, это последним предупреждением оттуда было, — Ермолай показал вверх пальцем. – Мол, подходят отмерянные деньки к концу.
— Ты, — смущённо попросил Прохор, — не держи зла за шутку.
— Чего уж там.
— Может быть, выпьем по чарочке? А, то и мне как-то не по себе стало.
Вскоре над Волгой в два голоса грянула плотогонская песня о св. Георгии:
«Он концом сваво копья
Тычет аспида-змеЯ».

9. Попутчик.
Прохор проснулся, разбуженный петушиным криком. Плот чуть покачивался, уткнувшись в заросший травой берег. С десяток тощих коров пили воду. Дальше от реки рос молодой ивняк, за которым, судя по лаю собак, находилась деревня. В заросли уходила, разбитая копытами, тропинка.
Ермолая нигде не было.
— Дядька! – позвал Прохор и, потянувшись, с удовольствием вдохнул запах испечённого хлеба, навоза и свежих стружек.
— Иду, — послышалось совсем рядом.
Тотчас со стороны деревни появился довольно улыбающийся Ермолай с корзиной, из которой выглядывал бок каравая, обрамлённый тугими пучками редиса, зелёного лука и бледно-розовой молодой моркови. Рядом с кольщиком, поддерживаемый под локоть, неторопливо шагал чисто одетый старичок в новеньких лаптях.
— Хлебушка свежего захотелось, так, что сил терпеть не было, — радостно сообщил Ермолай. – Постучался в избу, а хозяйка и говорит, мол, бери, сколько хочешь, только дедушку нашего к родственникам вниз по реке доставь. А, нам-то что? Довезём в лучшем виде, правда, дедуля?
— Балабол ты, парень, — сурово откликнулся тот.
— Сердитый дедок, — шепнул Прохору кольщик, подводя спутника к воде.
Старик, взойдя на плот, немедленно залез в шалаш, и, повозившись там с минуту, затих.

Сердитый Старик
Сердитый Старик

— Поберегись! – весело заорал Ермолай. – Отчаливаем.
Отплыв от берега, сели завтракать. Прохор, отхватив от каравая ломоть, положил на него кусок солёной сомовины, прикрыл сверху луком и отнёс к шалашу.
— Отведайте, дедушка, — почтительно предложил он старику.
— Ты, чем брюхо набивать, — недовольно пробурчал попутчик, — лучше по сторонам поглядывай.
И отказавшись от угощения, принялся сворачивать огромную самокрутку.
— А, чего тут высматривать? – отозвался с набитым ртом Ермолай. – Река, как скатерть. Ни тебе водопадов, ни порогов. Хочешь с закрытыми глазами плыви, хочешь спиной вперёд.
— Вот тут-то тебе Чёрный Фрол карачун и наведёт.
— Чёрный? – присвистнул Ермолай. – Из арапов, что ли?
— Сам, ты арап, — озлился старик, наполовину высунувшись из шалаша. – Вишь, по берегам камыши. Вот там он со товарищи и хоронится. Борода чернее угля и волоса до пят. Мигнуть не успеешь, выскочат на ладьях и прямиком сюда. До ниточки обчистят и хорошо, если живыми отпустят.
— Не бойся, дедушка, — положил руку на багор Прохор. – Отобьёмся.
— Ах, удальцы! – издевательски прищурился дед. – И улитинский водяной вам нипочём? Тот, что с плота здорового мужика, как пушинку смахивает. А, о шупашкарских плавучих черепахах слыхали? И о «конском волосе», который человеку плоть протыкает, и по жилам до сердца добирается, знаете?
— Не река, ад какой-то, — криво улыбнулся Ермолай, опасливо поглядывая на поверхность воды. – Может, и змеи тут водятся?
— Дедок-то, не в себе, — шепнул ему Прохор, но кольщик лишь отмахнулся.
— Змеи! — воскликнул старик. – Здесь они, парень, не жалят, а ядом плюются. Высунет башку из реки, харкнет, и нет тебя.
Ермолай побелел лицом, его начал бить озноб.
— Смерть тут кругом, сынки, — зашипел дед. – Смерть.
Прохор зашёл к нему со спины и легонько пристукнул кулаком за ухом. Старик закатил глаза и повалился на доски плота.
— Ты, что это, Прошенька? – попятился Ермолай.
— Пусть дедушка в шалашике подремлет, — как ни в чем не бывало, ответил тот. – Куда его доставить обещались?..
Вечером, мирно спящего старика на руках вынесли на берег и передали родственникам.
— Сморило на солнышке, — добродушно пожал плечами Прохор. – Годы-то немалые.

10. Скопцы.
Прохору снились водяные змеи. Покачивая треугольными головами, они плыли рядом с плотом, заполоняя своими телами всю реку. Прохор лежал ничком на брёвнах, боясь пошевелиться, дабы не обнаружить себя. Внезапно одна из самых крупных гадин выбралась из воды и поползла прямиком к нему, мерцая безжизненными глазами.
— Где? – шипела змея, шелестя ледяной чешуёй. – Где прячешься?
— Господи, защити, — шептал про себя Прохор. – Не дай сгинуть.
Но, когда холодное тугое тело обвило шею, он не выдержал и, истошно крича, вцепился пальцами в аспида.
— Прошенька! – завопила змея голосом Ермолая. – Пусти! Пусти, руку сломаешь.
Видение рассеялось, и Прохор увидел перед собой перепуганную рожу кольщика с выпученными глазами.
— Поди, сон дурной приснился? — испуганно спросил Ермолай.
— Ты чего тут? Чего разбудил? Ночь же ещё.
— Табак кончился, — жалобно простонал кольщик. – Вот я и полез к тебе в изголовье поискать.
— Ох, — встряхнул головой Прохор. – А, я решил змея.
— Это всё чёрт старый! – погрозил в сторону берега кулаком Ермолай. – Наплёл на ночь глядя ужасов всяких. Сам уснуть не могу. Только глаза закрою, кажется, будто водяной ко мне лапы тянет. Так, угостишь, табачком-то?
— Вчера всё скурил, — вздохнул Прохор.
— Плохо, — обречённо поник Ермолай. – Дым, вроде как, дурные мысли прочь гонит.
Он встал на колени и пополз по плоту, внимательно разглядывая его при тусклом свете луны.
— Может быть, мох какой на брёвнах найдём? – задумчиво пробормотал он. – Или водоросль. Не знаешь, Прошенька, водоросль курить можно?
— Вон, смотри, костёр, — указал на берег Прохор. – Может быть, рыбаки уху варят? Сейчас пристанем, глядишь, табачком и разживёмся.
— Лишь бы не бурлаки, — вглядываясь в темень, согласно кивнул Ермолай. – Пусть даже цыгане будут.
— Бурлаки бы песни пели.
— Точно! – обрадовался кольщик. – Правь, родной, прямиком на огонёк.
Он забегал по плоту взад-вперёд, размахивая руками и приплясывая.
— Эй, православные, — наконец, не выдержал Ермолай. – Здорово живёте!
— Причаливай, — донеслось с берега.
Не дожидаясь, пока плот коснётся песка, кольщик спрыгнул в воду и побрёл по грудь в воде к свету костра. Там, на расстеленной рогожке сидело и лежало пятеро мужиков.
— А, мы плывём себе, — радостно сообщил Ермолай, — кумекаем, у кого бы табачку одолжить.
— Извиняй, мил человек, — откликнулся один из мужиков. – Не курим мы.
— И вина не пьём, — отозвался второй, под одобрительный смех остальных.
— Зато тебя с товарищем, — кивнул третий на подходящего Прохора, — чайком угостим. Чай у нас знатный, о двадцати травах. А с ним отведайте груш в меду отваренных и орехов сахаренных.
— Благодарствуйте, — начал отступать к реке Ермолай. – Сытые мы.
— Давай, посидим, чайку попьём, — шепнул ему Прохор.
— Извиняйте, ребятушки, — продолжал пятиться кольщик, — дела у нас с товарищем спешные.
— Что ж, Бог в помощь.
Ермолай, уцепив Прохора за рукав, скоро довёл того до воды и с такой силой оттолкнулся багром от берега, что плот завертелся волчком.
— Разглядел их? – вполголоса спросил он.
— Чего разглядывать-то? – недоумённо ответил Прохор. – На торговых людей похожи. Сидят себе вечеряют.
— Морды толстые, бритые и одеты чисто.
— И что же?
— Табак не курят и вино не пьют! Не смекаешь? Скопцы это! Я ихнего брата за версту чую и за десять обхожу.
— Ну, скопцы и скопцы. Посидели бы, чаю попили. Авось, не убыло бы от нас.
— Вот именно, убыло бы! – тонким голосом выкрикнул Ермолай. – К таким только подсядь поговорить. Глазом моргнуть не успеешь, как сам под нож полезешь, да ещё благодарить потом будешь.
— Что же за сила меня такое сделать заставит?
— Колдовство это, Прошенька, а не сила. Напоят дурманом, заговорят до полного помутнения рассудка и давай оскоплением соблазнять. Речи у них сладкие, голоса душевные, а исход всегда один.
Плот, тем временем, вышел на середину реки, и Ермолай понемногу стал успокаиваться.
— Недавно случай был под Торопцом, — продолжал он. – Поселился в деревеньке мужичок откуда-то с севера. Ласковый такой, к соседям внимательный. Стал он по вечерам народец местный в гости зазывать, да разговоры о кротости и смирении заводить. Рассадит всех за столом, пряниками с баранками потчует и о благости вещает. Так, поверь, через месяц вся деревня себя оскопила. И стар и млад! Уж батюшка местный им и геенной огненной грозил, и анафемой – всё без толку. Не убоялись.
Ермолай сел на край плота, опустил босые ноги в воду.
— Вот объясни мне, Прошенька, — задумчиво заговорил он. – Плывём мы по самой большой на свете реке. Вокруг тишина и благодать. Звёзды мерцают, луна серебром светит, рыба плещется, камыши шумят. А, сойдёшь на берег, так просто кровь стынет. То старик зловредный до полусмерти напугает, то бурлаков встретишь, то к скопцам в лапы угодишь. Отчего людям здесь спокойно не живётся?
Прохор молча сел рядом, пожал плечами.
— В то же время, — неожиданно сказал Ермолай, — скопцы живут артельно и богато. Ни драк у них, ни ссор. Хороводы водят, песни поют. И бежит к ним народ со всей державы, а те каждого привечают. Может быть, русскому человеку, что б начать жить спокойно, себя изувечить надо?
— Ерунда, — отмахнулся Прохор.
— А, как же монахи? Старцы в скитах? Все от чего-то отказываются.
— Вот, давай, дядька, и мы с тобой от табака с вином откажемся.
— Скажешь тоже. Тогда лучше сразу зарезаться, — хмыкнул Ермолай.

Ермолай и Прохор
Ермолай и Прохор

Прохор засмеялся и полез в шалаш спать.
Кольщик же лёг на брёвна плота и затих, уставившись в звёздное небо.

11. Торф.
Березняк на пологом берегу внезапно поредел, перешёл в подлесок, а вскоре и совсем исчез, сменившись иссушенными пучками травы.
— Торфяники, — с видом знатока отметил Ермолай. – Я как торфяники вижу, сразу историю о купце Лобове вспоминаю. Не слыхал о таком? Поведал мне её один лезгин, что в плотогонских рядах сыромятными ремешками торговал. Загляденье у него выходило, а не ремни. Сто лет служили и не рвались. Помню на лезгинском поясе приказчик от несчастной любви повесился. Весу в нём было, не соврать, пудов десять. И ничего, выдержал ремень, не лопнул.
— Так, что с лезгином-то?
— Дурного о нём ничего не скажу, мастер был отменный. Одна только причуда за ним водилась – всю работу на мужскую и на женскую делил. Дров наколоть всегда готов, а за водой, хоть режь, не пойдёт. Мол, не мужское это занятие коромысло таскать. Умрёт, а на колодец ни ногой. Помню, как-то раз уехала его жена родственников навестить. Так пока не вернулась, этот лезгин в грязной рубахе ходил. Потому, как считал, что стирка – дело бабье. Продаёт ремешки, а от самого козлом несёт…
— Дядька Ермолай, — не выдержал Прохор. – Что за историю про купца и торфяники лезгин рассказал?
— А, ты слушай, дойду и до истории. Жил в Нижнем богатый купец по фамилии Лобов. Из детей дал ему Господь лишь одного сына Гаврилу. И когда пришло время отпрыска к семейному делу приставлять, тот возьми, да и взбрыкни. Не готов, говорит, к купеческому труду, а хотел бы за границей обучение разным наукам пройти. Отец с матерью погоревали, но делать нечего, согласились. Отправился Гаврила в европейские университеты и вернулся лишь через пять годков. Прибыл домой, а его, как оглоблей по голове. Помер папаша-купец, а мать, недолго думая, второй раз замуж выскочила. И не за кого-нибудь, а за брата покойного мужа. За Гаврилиного дядю, то есть. Расстроился парень, взял штоф и пошёл на кладбище отцовскую могилку проведать. Сел у оградки, помолился и только собрался помянуть, видит, стоит перед ним папаша. Да только не живой, а в виде призрака. Гаврила, было, струхнул, а тот ему говорит, мол, не бойся. Поговорить с тобой хочу. И рассказывает сыну, что переставился он не от хвори, а был братом родным умерщвлён.
Ермолай прикрыл глаза, вспоминая.
— Обедал он в тот день дома. Щей поел со свининкой, пирогов рыбных, каши на сливочном масле. Выпил киселю и пошёл в садик вздремнуть на холодке. И только уснул, как брат-убивец подкрался к нему и прямо в ухо яд влил.
— Яд?
— Сок белены. Лезгин говорил, что от такой отравы никакого спасения ещё не придумано.
— Ну, а дальше?
— А, дальше призрак сгинул, а Гаврила, вроде как, разумом помутился. Ходит по дому и бубнит под нос: «Как быть? Что делать?». Мать, видя такое, решила сына от горестных мыслей отвлечь. Помчалась к свахе и та на следующий день красавицу невесту подобрала. Поехали на смотрины. Девка и родня её рады-радёшеньки. Такие женихи, сам понимаешь, на дороге не валяются.
— Поздорову ли поживаете? – спрашивают. – Не хотите выпить-закусить?
А, Гаврила глядит под ноги и, знай себе, повторяет: «Как быть?». Так ни с чем и уехали.
Ермолай замолчал и принялся набивать трубку.
— Да не тяни же, — взмолился Прохор. – Чем дело-то кончилось?
— Прирезал парень и мамашу и отчима. Казнил, одним словом. Мало того, брат невесты в этот час заглянул узнать, мол, как там насчёт свадьбы. Решились, али нет? Гаврила сгоряча и его кончил. Потом пошёл в околоток и властям сдался. Вот так. Сынок на каторгу поехал, а мать с дядькой на кладбище.
— А невеста?
— Вроде, как утопилась. Не помню уже.
Помолчали.
— Ты про торфяники говорил, — сказал Прохор. – Что, когда торфяники видишь, сразу историю эту вспоминаешь.
— Вид у них печальный, — вздохнул Ермолай. – Вот и вспоминается.

12. Городок.
— До чего же мне, Прошенька, здесь нравится, — крутил головой Ермолай.
Они шли по улице небольшого городка, где задержались, что бы купить табака и пива.
— Народ на базаре приветливый, — продолжал кольщик. – Цену никто не ломит, разговаривают с почтением и в глаза честно смотрят. А, погляди, улицы такие чистые, будто только сейчас метёные. Ни тебе пьяных, ни нищих, ни цыган. Сказка!
— Неплохо здесь, — неуверенно ответил Прохор.
— Точно тебе говорю, — с жаром воскликнул Ермолай. – Я человек бывалый, меня не проведёшь. Видишь, у дороги котик спит? Лапки раскинул и дремлет, сердечный. Разве у нас в Нижнем такое возможно? Или сапогом пнут, или мальчишки обидят, а то, упаси Бог, собаки сожрут. Нет, брат, у меня на подобные вещи нюх! Вот возьму, да поселюсь здесь. Присмотрюсь к какой-нибудь вдовой купчихе и женюсь. Стану чай с вареньем пить, пирогами домашними угощаться и, что ни день, в церковь ходить.
— Не заскучаешь?
— Так я ремесло своё не брошу. Буду людей красить, а там, глядишь, и подмастерьев найму. Начнут ко мне со всей округи ученики прибывать, дабы мастерством овладеть. А я каждого привечу, к подходящему делу приспособлю. Одни рисуют, другие вчерне колют, третьи до ума доводят, а совсем «зелёные» пусть тушь смешивают.
Ермолай зажмурился, представляя.
— Дом каменный поставлю и всех гостей сам встречать буду. Народ попроще к подмастерьям отправлю, а благородного человека лично обслужу. Руки у меня золотые и до работы я злой. Разговоры буду вести, да вина заморские подливать. Глядишь, слух о волжском кольщике по всей Руси полетит.
— Государь-император прознает, — саркастически продолжил Прохор.
— И такое может статься, — немедленно согласился Ермолай. – Сделаю я, к примеру, какому-нибудь генералу наколку. Пойдёт тот с государем париться, а царь её в бане и приметит. «Что за умелец, — спросит, — так искусно сработал?». А генерал в ответ, мол, есть такой мастер Ермолай. «Позвать его сей же час ко мне, — воскликнет государь». И, будьте любезны! Стану я кольщиком его императорского двора.

Ермолай при дворе
Ермолай — кольщик его императорского двора

— В Санкт-Петербург переедешь?
— А, как же!
— И купчиху с собой возьмёшь?
— Какую купчиху? — изумился Ермолай.
— На которой жениться собрался!
— Ах, эту, — вспомнил кольщик. – Нет, не возьму. Куда ей ко двору, со свиным-то рылом?

13. Разбойники.
— Беда, Прошенька, ох, беда, — причитал Ермолай, глядя на приближающуюся к ним лодку. Два могучих гребца, с хаканьем налегая на вёсла, гнали её наперерез плоту. На корме, скрестив руки на груди, стоял суровый бородач в алых шароварах и чёрной рубахе. Левый глаз его скрывала повязка.

Атаман
Атаман

— Правь к берегу, — взмолился кольщик. – Авось, успеем в лес утечь.
— Не выйдет, — покачал головой Прохор. – Сам погляди.
Из прибрежных камышей выскользнули ещё три лодки и направились к плоту.
— Ох, грехи наши тяжкие, — застонал Ермолай, обхватив голову руками. – Попались мы, голубки белые да в ястребиные когти. Отбегали наши резвые ноженьки по зелёной мураве.
— Замолчи, дядька, — сквозь зубы прошипел Прохор. – Глядишь и обойдётся.
— Чую, смертушка наша пришла, — продолжал кольщик. – Сложим сегодня буйны головы.
Мужики, сидящие в лодках, заливисто засвистели, заулюлюкали.
— Эй, на плоту, — рявкнул Одноглазый, — стойте!
— Да, как же мы, мил человек, остановимся? – жалобно пропел Ермолай. – Нас река несёт, а якоря не имеем. — Он помолчал и на всякий случай добавил, — По бедности.
Лодки тем временем подошли к плоту, и бородач принялся буровить своим единственным глазом то дрожащего от страха кольщика, то мрачно молчащего Прохора.
— Кто такие? – наконец спросил он.
— С верховьев мы, — живо откликнулся Ермолай. – От скудной жизни из голодных краёв бежим.
— Что же, страннички, заплатите дань, и плывите с Богом.
— Ась? – с блаженной улыбкой переспросил кольщик.
— Всяк, кто хочет мои владения пересечь, оброк платит, — рявкнул Одноглазый.
— Помилуй, добрый человек, — замахал руками Ермолай. – Чем же платить-то? Хочешь, табачку отсыплем или рыбкой сушёной поделимся? А с деньгами у нас у самих туго, с хлеба на квас перебиваемся.
Одноглазый недоверчиво хмыкнул и кивнул одному из разбойников. Тот легко перемахнул с лодки на плот и, забравшись в шалаш, принялся выбрасывать из него нехитрый скарб путешественников.
— Рвань тут одна, — вылез он наружу. – Разве только сапоги сгодятся.
— Сапоги не тронь, — холодно отчеканил Прохор. – Не отдам.
— Ох, какой злой, — поцокал языком Одноглазый. – Как зовут?
— Картузов. Прохор Картузов.
— Ну, а ты? – Одноглазый прищурился на Ермолая.
— Кольщик я. Раньше в Нижнем промышлял, православный люд красил, а сейчас решил в дальние края податься.
— Кольщик из Нижнего? – расплылся в улыбке атаман. – Уж не Ермолаем ли тебя кличут?
— Так и есть, батюшка, — в свою очередь осклабился кольщик.
— Слыхали, ребятушки? – воскликнул Одноглазый. – Сам кольщик Ермолай к нам в гости пожаловал.
Разбойники загоготали.
— А, ну-ка, Гаврила, иди к нам, — позвал атаман.
В одной из лодок завозились и, неуклюже переступая через ноги товарищей, к плоту двинулся долговязый худой разбойник. Сутулясь и отводя глаза, Гаврила ступил на брёвна.
— Давай, родной, заголись, — приказал Одноглазый.
Устало вздохнув, Гаврила стащил рубаху, обнажив костлявое туловище с торчащими рёбрами. Прохор пригляделся. С впалой безволосой груди разбойника скалилось наколотое чёрной тушью чудовище отдалённо напоминающее зевающего медведя.
— Твоя работа? – притворно ласково спросил атаман.
Ермолай, мгновенно посерьёзнев, подошёл к Гавриле и нагнулся, рассматривая наколку.
— Я кому говорил, не расчёсывать? – звенящим шёпотом обратился он к разбойнику. – Что, потерпеть не мог? Пол уха у зверюги стёр.
— Он тебя кого просил наколоть? – перебил Одноглазый.
— Что заказывал, то и получил, — Ермолай продолжал разглядывать наколку, чуть откинув назад голову.
— Медведя я хотел, — вздохнул тощий Гаврила.
— И чем же это не медведь? — Ермолай с вызовом посмотрел на атамана.
— Чем? – обозлился атаман. – Да ты, скотина, ему идолище безродное наколол. На всю жизнь человеку тело испоганил!
— Ты на меня не ори, — в свою очередь вызверился Ермолай, — пенёк одноглазый! Этот Гаврила, как сейчас помню, чего требовал? Что бы медведь на него походил. Вот и получил!
Он, ухватив разбойника за плечо, развернул того лицом к атаману.
— Ну-ка, сделай страшную рожу, какую мне строил.
— Ничего я не строил, — потупился тот.
— Вот я сейчас тебя багром-то опояшу, — зарычал Ермолай. – Проша, дай мне багор! Ей Богу, дай!
Гаврила отшатнулся и, испуганно глядя на Ермолая, покорно разинул рот, словно собираясь укусить.
— Батюшки светы, — охнул кто-то из разбойников.
С наколки на груди щерилось лицо Гаврилы, только покрытое шерстью. Ермолаю удалось добиться удивительного сходства. У чудовища были те же бессмысленно пустые глаза навыкате, тонкие губы, лоб с залысиной и впалые щёки. Наличествовала даже бородавка на носу.
— А, похож, — удивлённо согласился атаман.
— На кого? – насупился Ермолай.
— И на медведя, и на Гаврилу, — поспешно добавил Одноглазый.
— Неужто? – злорадно усмехнулся кольщик. – Надо же! А, сколько времени прошло?

Гаврила и наколка
Гаврила и наколка

— С год уже.
— И, что, потускнел рисунок? Потёк?!!
Кольщик повернулся к разбойнику, который давеча рылся в вещах, выбрасывая их из шалаша. Тот, понятливо кивнув, принялся собирать раскиданный скарб, укладывая на место.
— А, теперь, — ни к кому не обращаясь, объявил Ермолай, — нам далее плыть надобно. Некогда тут лясы точить.
— Ты погоди, погоди, — забеспокоились разбойники. – Задержись на денёк, сделай и нам наколочки.
— Ну, не знаю, — делано устало вздохнул Ермолай и посмотрел на Прохора.
Тот, улыбаясь, согласно кивнул.
— Уважь, — подал голос Одноглазый.
— Ладно, — сжалился Ермолай. – Только учтите, я деньги вперёд беру.

14. Старуха.
На песчаной косе стояла старуха.
— Эй! — громко крикнула она и призывно помахала рукой.
— Нет, ты только полюбуйся, Прошенька, — нахмурился Ермолай, — будто извозчика останавливает. Люди, может быть, спешат-торопятся, а ей и дела до того нет. Пусть себе бабка дальше кукует или на пароход билет покупает. Каждого подвозить, нам интересу большого нет. То пристань к берегу, то отплыви, то вновь пристань. Руки отсохнут шестом махать. Вот была бы она годков на сорок помоложе…
— Эй! – вновь донеслось до них. – Правь сюда, сукины дети!
— Ишь ты, — изумился Ермолай, — ещё ругается, карга старая.
Прохор засмеялся и налёг на руль, разворачивая плот к берегу. Кольщик тяжело вздохнул и, с сожалением глянув на товарища, пошёл встречать гостью.
Бабка, коренастая, широкоплечая, с круглым недовольным лицом, поджав губы, ждала, пока плот не коснётся песка.
— День добрый бабушка, — нарочито ласково поздоровался Ермолай. – Куда путь держите?
— Чего, идол, застыл, как вкопанный? – низким голосом ответила та. – Руку дай.
— Милости просим, — пропел кольщик, помогая старухе перешагнуть с берега и одновременно бросая укоризненные взгляды на Прохора.
Бабка, тяжело ступая, походила по плоту и, облюбовав место близ шалаша, грузно уселась на свой туго набитый мешок. Не говоря ни слова, она стащила лапоть и, размотав обмотки, поскребла ногтями ступню.
Ермолай с отвращением косясь на её пальцы, напоминающие кривые обрубки, стоял прикусив язык.

Старуха
Старуха

— Вот и славно, — прервал молчание Прохор и, навалившись на багор, оттолкнулся от берега.
— Ноги я промочила, — наконец глухо произнесла старуха.
— Невелика беда, — бодро откликнулся Ермолай. – Солнышко враз всё высушит.
Бабка с презрением смерила его взглядом и перевела глаза на Прохора.
— Ты, дядька, поищи, — сообразил тот. – Помнится, у нас ещё что-то оставалось.
Ермолай, кряхтя и охая, полез в шалаш копаться в вещах и появился оттуда, держа в руках заветную берестяную флягу. Скорбно улыбаясь, он вытащил пробку и, наполнив кружку на треть, протянул старухе. Та негодующе прищурилась, но не шевельнулась.
— Извиняюсь, — крякнул Ермолай, наполняя кружку до краёв.
Бабка приняла водку и поднесла к широкому носу, принюхиваясь.
— А, перцовки нет? – недовольно спросила она.
— Чем богаты, — добродушно ответил Прохор. Попутчица явно ему нравилась.
Старуха, прикрыв глаза, медленно выпила и с минуту просидела молча, словно прислушиваясь, как водка растекается внутри.
— Ещё плесни, — требовательно протянула она кружку Ермолаю.
Кольщик побагровел, но просьбу исполнил.
— Вот, теперь хорошо, — хлопнула себя по коленям бабка, так же неспешно, выпив вторую. Она скоро обулась и встала, притопнув ногами. – К берегу держи, — велела старуху Прохору. – Вон, моя изба виднеется.
— Да мы и версты не прошли, — не выдержал Ермолай. – Зачем было на плот-то лезть?
— Сказала же, ноги промочила, — ответила старуха.
Кольщик поперхнулся, хотел было выругаться, но сдержался и, махнув в сердцах рукой, полез в шалаш.
— Ишь, чумовой, — усмехнулась бабка.
— Устал он, — подмигнул Прохор. – Который день в пути.
— Пропадёшь с таким товарищем-то, — покивала старуха.
В тишине было слышно, как Ермолай в шалаше скрипит зубами.
— Посошок? — кивнул Прохор на флягу, когда плот подошёл к берегу.
— Будет с меня.
Бабка легко спрыгнула на песок и, не прощаясь, пошла к избе.
— И ни тебе спасибо, ни до свидания, — ядовито прошипел Ермолай, высунувшись из шалаша.
— Брось ты, дядька, — отмахнулся Прохор. – Старуха, поди, одна живёт. Не с кем и словечком перекинуться.
— Так она всё больше молчком зыркала.
— Ну, значит, позыркать не на кого.
— Если я в старости таким же стану, — задумчиво почесал грудь Ермолай, — сделай одолжение, Прошенька, стукни мне топором по темечку. Или в реке утопи. Или ножом пырни.
Плот уже вышел на середину реки, а кольщик всё не мог уняться.
— … или в реку в мешке скинь. Или удави, — разносилось над водой.

15. Цыгане.
— Глянь, — Ермолай показал пальцем на мерцающий в сгустившихся сумерках огонёк. – Никак, костёр посреди реки.
— Остров это, — приглядевшись, не сразу ответил Прохор. – Видно, рыбаки юшку варят.
— Ох, как ушицы-то вдруг захотелось, — заволновался кольщик. – Настоящей, да, что б с картошечкой, чесночком и перцем. У рыбачков, поди, уха не из плотвы, а со стерлядкой. Жирненькая, наваристая, золотистая.
— Туда ещё хорошо с десяток ершей бросить, — поддержал Прохор.
— Прямо вижу, как она в котле кипит и ключом бьёт, — застонал Ермолай. – Давай повечеряем с рыбаками. Они народ приветливый, а нам и надо-то по половничку выставить. Не столько для еды, как для удовольствия.
— А, ежели там бурлаки? – съязвил Прохор.
— Родной, ну откуда им на острове взяться? Богом молю, правь на костёр.
Однако, рыбаки, увидев приближающийся плот, повели себя странно. Вскочив с песка, все, как один, бросились к воде, а самый крупный из них, войдя в реку по пояс, простёр руки к нашим путешественникам.
— Вай! – заголосил он. – Спасите нас! Христом Богом заклинаю, помогите.
— Разворачивайся, — в свою очередь зашипел Ермолай, разглядев в полутьме чёрные кудри, серьги и шёлковые рубахи. – Цыгане это, Прошенька. Ну их к дьяволу!
— Брат! – продолжал тем временем надрываться вожак. – Не уходи! Забери отсюда! Денег дам, всё отдам, только помоги. Помираем мы!
Прохор, более не раздумывая, подвёл плот к берегу.
— Забирайся, ромалы, — весело крикнул он столпившимся на песке цыганам. – Выручим вас.
Грузный вожак, хлюпая водой в сапогах, стиснул Прохора в объятиях и, бешено вращая глазами, зачастил.
— Купец Белоглазов, будь его род проклят, нанял на пароходе петь-плясать. Как в раю, обещал, будете жить! А сам, нехороший человек, в обед напился и высадил нас на острове.
— О, как! – удивлённо воскликнул Ермолай.
— Матерью клянусь, зарезать его хотел! Да, Белоглазов денег дал, а пока я деньги считал, уплыл сын ишака на пароходе.
— Не горячись, папаша, — прервал его Прохор. – Беде этой помочь легко. Доставим прямо до табора или где там ваши шатры стоят?
— Вай, зачем табор, зачем шатры? – вожак облегчённо рассмеялся, успокаиваясь.- Тебе как брату скажу, не цыгане мы. Тебя как зовут? Прохор? Слушай Прохор-джан, из настоящих цыган у нас только Роза. Роза, пери моя, улыбнись мужчине. Она одна на цыганском языке петь умеет. Меня зови дядя Самвел. Армянин я из города Сухума. Цыган с гитарой это Коля грек с Херсона. Ах, Прохор-джан, у человека душа вот так переворачивается, когда он играет. Коля, подойди, обними нашего спасителя. Сёма иудей из Никополя. У варшавских мастеров скрипке учился, хлебом клянусь! Сёма, иди к нам! Не плачь, золотой мой, дядя Самвел всё устроил. Тонечка из мордовских плясуний. Волосы в чёрный красим и с Розой, как родные сёстры становятся. Тоня, жемчуг наш ненаглядный, забирайся на плот, домой едем.
— Одно не пойму, — поскрёб затылок Ермолай. – Зачем было в цыган рядиться?
— Тебя как зовут, брат? Ермолай? Слушай, Ермолай-джан, на Волге богатый человек как гуляет? Думаешь, он вкусно кушает? Думаешь, хорошее вино пьёт? Нет, брат! Ему подай цыган и шампанского. А, с цыганами, попробуй, свяжись! Или украдут чего, или обманут. Вай, Роза, девочка моя, не обижайся! У дяди же Самвела цыган качественный, проверенный. Третий год по всей реке работали, горя не знали, пока этого ишака Белоглазова не встретили.
— Так, куда сейчас плыть-то?
— Ах, заболтался старый Самвел! Прости, Ермолай-джан. Вёрст через десять город будет. Там на постоялом дворе мой брат Армен ждёт. Медведя караулит.
— И косолапый у вас есть?
— Обижаешь, Прохор-джан, какой цыган без медведя?

Цыганский табор
Цыганский табор


На пристани долго прощались. Самвел, несмотря на протесты Прохора, вручил-таки ему пять рублей «за хлопоты» и настойчиво звал в Сухум «на кружку вина». Ермолай, ошарашенный неожиданной встречей и свалившимися с неба деньгами, весь следующий день провёл в раздумьях.
— Вишь, как бывает, — в конце концов, заговорил он. – И среди цыганского племени порядочные люди встречаются.

16. Рождение легенды.
Когда раковины и водоросли, облепившие днище, начали замедлять ход плота, Прохор решил сделать остановку и отскрести их.
— Найдём местечко с пологим бережком и встанем. Работа нехитрая, знай себе, всякий сор речной отдирай.
— В полдня управимся, — бодро заверил Ермолай. – Вот, только, причалить бы где-нибудь в городке. Там на пристанях картошкой варёной и огурчиками малосольными торгуют, вот они мне, веришь ли, третью ночь снятся. Картошечка постным маслицем смазана, укропчиком посыпана, а огурцы махонькие, зелёненькие, так сами в рот и просятся. Цена всей радости копейка, зато удовольствия на полный рубль.
На том и порешили. Правда, первый городишко появился только к полудню, а на причале не оказалось ни одного торговца.
— Не беда, — заверил кольщик. – Поработаем всласть, а, как закончим, я провиант в два счёта раздобуду.
Путешественники привязали плот к сваям пристани, разделись и залезли в воду.
— Я с правого края зайду, — скомандовал Ермолай, — а ты с другого.
Кольщик, сунул руку под бревно и немедленно распорол её до локтя острым краем приставшей там раковины. Прохор, несмотря на заверения, что рана пустяковая, перевязал Ермолая куском чистой тряпицы и выгнал на берег.
— Иди уж за своими огурцами, — рассерженно сказал он. – Как-нибудь один управлюсь.
Кольщик, вздыхая и виновато опустив плечи, побрёл в город. Пройдя сотню шагов, он заглянул в трактир, что бы справиться, где поблизости базар, да там и остался.
Спустя час Ермолай, сидел в компании мастеровых и приказчиков, взахлёб рассказывая о полной опасностей жизни на реке.
— Ты, мил человек, — перебил его сосед, — работы настоящей, поди, и в глаза не видывал. Попробуй каждый день на заре подниматься и, не разгибаясь, до темноты сапоги тачать. Изведёшься весь, на табурете сидючи. Пальцы шилом исколешь, а заказчик потом ещё морду воротит, и платить отказывается. Плот же что? Лёг на него и, знай, плыви по течению, пузо на солнышке грей.
— Пузо, говоришь, грей? – горько усмехнулся Ермолай. – А, вот послушай, сапожная душа, как мы с товарищем сюда добирались.
Кольщик отпил из оловянной кружки и обвёл собеседников помутневшим взглядом.
— В первый же день монахов встретили. Уж не знаю, как, может быть, с перепою, но утопили они в реке крест серебряный. Мы со всей душой, мол, не помочь чем? А, они велят, скидывайте одёжу, и полезайте в воду. Рожи опухшие, злые, кулачища, как твоя голова. Что делать? Пришлось полдня нырять и крест утерянный вернуть.
— Монахи-то, на вид все тихие, — согласился один из приказчиков, — да, палец им в рот не клади.
— На второй день, — продолжал Ермолай, — чуть рассвело, навстречу катер паровой. Глядим, а на нём полным-полно мужиков голых. Смеются, песни поют и пляшут, как оглашенные. Подплыли к нам и кричат, мол, раздевайтесь донага. Они, видишь ли, так беса тешат, всех путников, мимо проплывающих, заголяться заставляют. Прохор, товарищ мой, было за багор схватился, да куда там, разве с такой оравой совладаешь? Пришлось и это стерпеть.
Ермолай, обхватил руками голову, словно ещё раз переживая случившийся позор.
— Слушайте дальше. День, другой проходит, просится на плот старичок. Возьмите, молит, самому мне идти тяжело. Как тут откажешь? Приветили дедушку, ухой накормили, в шалаш спать уложили.
— По-христиански, — закивали головами собеседники.
— Вот-вот! А, старичок, ночью все вещички наши в узел увязал и вплавь к берегу пустился. Хорошо, Прохор спит чутко. Ухватил за ногу ворюгу, и назад на плот втащил. Глядим на деда, глазам своим не верим! У того в воде седина с волос смылась, бородища отвязалась и стоит перед нами молодец, зубы скалит.
— Ах, бесовское отродье!
— Так-то, ребятушки. Уж на что мы с Прошенькой, калачи тёртые, ан не распознали хитреца.
— Надо было вору камень на шею и в реку.
— Всех воров топить, так людей на Руси не останется, — хмыкнул Ермолай. – Отпустили его, хотя, разок по шее и дали.
— Хлебнули вы, ребятушки, — загудели голоса.
Ермолай обвёл взглядом собеседников, с удовольствием отметив, что народ из-за соседних столов подсел поближе.
— Только это всё цветочки, ягодки дальше пошли. Причалили мы на следующий день у лесочка, что б сучьев для костерка собрать. Только на берег ступили, тут, как скопцы из леса повалят! «- Скопи их, — кричат. — Скопи!», и у каждого в руке серп отточеный. Мы на плот, а они следом. Как отбились, сам не ведаю, — в глазах Ермолая блеснули слёзы. – Если б не Прохор, не сидел бы с вами.
— Врёшь! – грохнул кружкой сапожник. – Скопцы народ мирный. Виданное ли дело им по лесам людей ловить и увечить?
— Не верите? – с болью в голосе простонал Ермолай, разматывая повязку на руке. – Так глядите, православные! Смотрите, как серпом меня достали.
Собравшиеся охнули.
Кольщик медленно осушил кружку и ему тотчас налили ещё.
— Только от этих упырей спаслись, дня не прошло, в лапы к Одноглазому атаману угодили.
— Знаем такого, — зашумели слушатели. – Знаем.
— Вот тут-то Прохор и говорит, мол, устал он от злодеев обиды терпеть. Ухватил багор двумя руками и давай разбойников, как сорную траву косить. Вдарит раз, троих смахнёт, ещё махнёт, пятерых повалит. Бьётся, точно дьявол в него вселился. Лодки топит, головы расшибает, рёбра крушит. Сам атаман пробовал саблей Прохора достать, да куда там. Еле ноги унёс, вурдалак одноглазый.
Народ, набившийся в трактир, одобрительно засмеялся.
— Думаете, всё? – Ермолай, покачиваясь, привстал из-за стола. – В тот же день, подбираем на берегу старуху. Бабка, давай нас благодарить, да обхаживать. Достаёт старая из корзины штоф, и предлагает, мол, выпейте благодетели за знакомство. И выпили бы!
Кольщик пошатнулся, но устоял на ногах. Торжествующе поднял вверх кружку.
— Но, Прохор не прост! Он старухе в ответ предлагает первой выпить. Та ни в какую. Тогда, грозим, силком в рот вольём. Завыла старая ведьма и созналась, что в вино зелье сонное добавлено, дабы нас полонить, а затем в лесу сожрать.
— Вот так, Прохор, — загудел трактир. – Хват парень.
— Я про цыганский остров уже рассказывал? – икнул кольщик. – Нет? Тогда слушайте.

Прохор давно уже отчистил днище плота, и собирался было идти искать Ермолая, как вдруг на берег высыпала толпа.
— Вон он! – восторженно выкрикнул кто-то. – Тот самый Картузов!
Прохор растерянно поклонился.
— Люди, — донёсся голос Ермолая. – Запомните его!

17. Девица
На следующий день порез у Ермолая воспалился, и рука распухла, пойдя жёлтыми пятнами.
— Ерунда, — успокоил Прохора кольщик. – Не такое видывали.
Он лёг на край плота и опустил больную руку в воду.
— Дай срок, — беззаботно подмигнул Ермолай, — Волга-матушка враз всё вылечит.
Однако к утру руку раздуло, и она перестала сгибаться в локте, а у Ермолая начался такой жар, что Прохор не на шутку испугался.
— Как увидим городок, отведу тебя в лазарет.
— Боже упаси, Прошенька, — взмолился кольщик. – Знаю я этих лекарей. Чуть что, хвать за нож и давай добрых людей увечить. Мне бы водочкой рану промыть, да внутрь немного принять, вот и поправлюсь.
— Ладно, — согласился Прохор. – Остановимся у первой деревни, купим тебе лекарство, но если не поможет, тут уж обессудь, без доктора не обойдёмся.
Как на зло, впереди, насколько хватало взгляда, тянулись безлюдные места, заросшие чахлым лесом. Прохор уложил Ермолая в шалаш, накрыл рогожкой и обмотал голову мокрой тряпицей. Кольщик немедленно впал в забытьё и лежал тихо, лишь иногда постанывая. Прохор, мучаясь от собственного бессилия, вышагивал по плоту. Наконец, уже за полдень, он заметил белёсую струйку дыма, поднимавшуюся над заросшим камышом берегом. Вскоре показалась и одинокая рыбацкая избушка, стоящая у самой воды. На крыльце, выходящем к реке, сидела девка в красном сарафане и пристально смотрела на приближающийся плот.

Девица-красавица
Девица-красавица

— По здорову живёшь, красавица, — приветливо улыбнулся ей Прохор.
— И ты не хворай, — чуть заметно кивнула та.
— Мне бы водки у кого купить.
Девка, молча, достала кулёк семечек и принялась грызть, переведя взгляд на реку.
— Помогай, сестрёнка, — заволновался Прохор. – Мне, вправду, водка позарез нужна. Видишь, товарищ помирает.
В это время Ермолай, лежащий в шалаше, страдальчески застонал.
— Понятное дело, — хмыкнула девка. – Гляжу, скоро совсем помрёт без вина-то.
— Дура ты! — озлился Прохор. – Сказал же, болеет человек. Рану промыть надо, а нечем.
Девка недоверчиво хмыкнула, но встала и, чуть пройдя по берегу, издалека заглянула в шалаш.
— Что стряслось-то?
— Порезался он два дня назад. Думали, само пройдёт, ан нет, так прихватило, что с утра в жару лежит-бредит.
— Ох, долюшка моя, — вздохнула девка и, подобрав полы сарафана, пошла к избе.
— Чего столбом стоишь? – крикнула она. – Тащи товарища своего.
Прохор поднял на руки Ермолая, внезапно оказавшимся на удивление лёгким, и поспешил за ней. Девка, миновав дом, отворила дверь бани и махнула рукой, приглашая заходить. Проходя мимо избы, Прохор украдкой заглянул в окно, где с удивлением увидел богато накрытый стол. Хозяйка тем временем, засветила в парной лампу и помогла уложить Ермолая на полку. Быстро размотав тряпку на руке кольщика, она осмотрела воспалённую рану, и, не сказав ни слова, вышла.
— Держись, дядька, — Прохор подложил под голову Ермолая берёзовый веник. – Сейчас водки принесут, враз на ноги встанешь.
Вернулась девка со склянкой.
— Глотай, — сунула она пузырёк кольщику.
— Сначала сама отпей, — недоверчиво принюхался тот. – Знаю я вашу сестру.
Хозяйка в ответ, ухватив Ермолая за волосы, силой засунула ему в рот склянку и заставила выпить.
— Теперь до утра проспит, — деловито сказала она Прохору и вновь ушла.
Появилась девка только спустя полчаса, неся глиняную миску с зеленоватым варевом. Сыпанув туда золы из печи, сунула её Прохору.
— Вот тебе занятие. Садись рядышком с товарищем и полегоньку в руку втирай. Потом подожди, пока высохнет, смой и снова втирай.
— Спасибо, сестрёнка, — поблагодарил Прохор.
— Ну тя к лешему, — сердито отмахнулась девка.

Проснулся Прохор, когда уже рассвело. Ермолай сидел на полке и удивлённо оглядывался.
— Где это мы, Прошенька? – спросил он. – Никак в бане?
— Как рука? Не болит?
— Да, чего с ней будет? — весело ответил кольщик. – На мне всё, как на собаке заживает.
Стукнув дверью, вошла хозяйка.
— Ожил, никак, — прищурилась она, разглядывая довольного Ермолая.
— Нет на свете такой хвори, красавица, — бойко заговорил тот, — что б меня с ног свалить. Я, веришь-нет, таким уж уродился и, словно заговорённый, всю жизнь живу. Вот, послушай, расскажу правдивую историю…
— А, раз, выздоровел, — оборвала девка, — то и ступайте с Богом.
— Что же, и чайком не напоишь? – беспечно откликнулся Ермолай, но Прохор, ухватив его, скоро вывел из бани и повёл к плоту.
— Сейчас соберу вам чего-нибудь в дорогу, — сказала хозяйка и ушла в дом.
— Крутой нрав у девки, — шепнул кольщик на ухо Прохору.
— Какой бы не был, а тебе поблагодарить бы не грех.
— А я чего? Я добро помню.
Появилась девка с узелком в руках.
— Спасибо за всё, — поклонился Прохор.
— Может помочь чем? – бойко поддержал Ермолай. – Мы на любое дело спорые. Забор поправить, дров наколоть, крышу починить, всё можем.
— Не надо ничего, прощайте.
Кольщик развёл руками, мол, как скажете, а наше дело предложить.
— Ты, верно, вчера ждала кого, да мы помешали, — виновато улыбнулся Прохор.
— Ждала, — кивнула девка, — да, видно, напрасно. Слыхали про такого Картузова?
Ермолай открыл было рот, но смолчал.
— Это кто ж такой? – спросил Прохор. – Кажется есть такой купец в Кимрах.
— Не купец, а плотогон с верховьев, — вздохнула хозяйка. – Сказывают люди, что плавает он на белом плоту под алым шёлковым парусом. Добрым людям помогает, а дурных наказывает. Плуты и разбойники от него прочь бегут, а нечисть в лесах хоронится.
— Чудеса, — восхищённо простонал Ермолай. – Да, тебе-то он зачем?
— Затем, — отрезала девка, — что объявился он сейчас в наших краях. Говорят, что невесту ищет.
— Что ж, — пообещал Прохор, — если встретим, то сей же час о тебе расскажем. Глядишь, и причалит к твоему берегу белый плот под алым парусом.
— К моему берегу, — помрачнела хозяйка, — всё больше такие, как вы причаливают.
Она махнула на прощание рукой и ушла в избу.

(продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*