Толстой и казаки

Ночью семеро абреков попытались переправиться через Терек, но наткнулись на дозорных. Пятерых казаки постреляли, а двоим, бросившимся в воду, удалось скрыться. По случаю такой удачи на заставу прискакал сотник со свитою и, похвалив героев, тотчас составил рапорт «полковому», пообещав всем кресты. Хорунжий, узнав о свершившемся «деле», отправил на границу сменщиков и распорядился накрыть столы, что бы «помолить» отличившихся казачков. Из всех расквартированных в станице офицеров на праздник был зван только юнкер Толстой. И, хотя, Лев Николаевич прекрасно понимал, что приглашён из-за того, что снимал у урядника летнюю хату, тем не менее, необычайно обрадовался.
Будучи незнаком с большинством казаков, он сел рядом с хозяином, с опаской и восхищением разглядывая гуляющих воинов. К его неудовольствию о ночной схватке не говорили. Насколько понял Толстой, речь шла о добытых у абреков оружии и лошадях. Одни предлагали продать трофеи и выручить деньги. Другие собирались сбыть только ружья, а коней разделить, бросив жребий.
— Сейчас полаются, — урядник подлил Льву Николаевичу вина из кувшина, — а назавтра, один чёрт, всё пропьют.
— Молодцы, — прошептал Толстой, любуясь разгорячёнными казаками.
Один из них, гигант с головой, обвязанной красным платком, особенно привлекал его внимание.
— Жди беды, — гудел он, наваливаясь на стол, — от этих скакунов.
— Ничего, — отвечали ему. – Авось пронесёт.
— А, слыхали про Гирей-хана и его коня? Нет? Так я расскажу, — казак повысил голос, привлекая внимание. – Давно, когда я ещё мальчонкой был, в дальнем ауле жил знаменитый абрек Гирей-хан…
И он принялся рассказывать о горце, который любил и берёг скакуна пуще жизни. В сотнях битв побывал джигит, и каждый раз возвращался в родной аул с богатой добычей. Любого врага догонял его конь, от всякой погони уходил. И, вот, однажды, бабка-ведунья напророчила, что примет Гирей-хан смерть через своего скакуна. Заплакал абрек, уж больно дорожил конём, но делать нечего, отвёл его в табун. Год прошёл, другой и узнал Гирей-хан, что околел его скакун. Захотел джигит взглянуть на останки друга и вернулся в аул.
— Да, это же «Песнь о вещем Олеге», — повернулся к уряднику Лев Николаевич. – Этого Гирей-хана укусит змея и он умрёт.
— Чего изволите? – оторвался тот от кружки с вином.
— Песнь, — смеясь, повторил Толстой, — песнь о князе Олеге.
— Тихо, казачки, — пошатнувшись, поднялся урядник. – Их благородие петь желают.
— Да нет же, — испуганно зашептал, пытаясь усадить его Лев Николаевич, — я не о том.
— Уважь, вашбродь, — зашумели казаки.
Толстой, багровый от смущения, встал. Бежать из-за стола было никак невозможно, и он, закрыв от стыда глаза, запел:
— Как ныне сбирается вещий Олег
Отмстить неразумным хозарам…
Казаки, одобрительно кивая, слушали не перебивая.
— Открой мне всю правду, не бойся меня:
В награду любого возьмешь ты коня, — выводил Лев Николаевич.
— Ой, возьмёшь ты коня, — тонким, бабьим голосом, внезапно подхватил урядник.
— Ой, да коня, ой, да, коня! — грянул казачий хор.
И песня ожила, поплыла над заросшими лесом горами, над кипящим Тереком, наливаясь грозной, сжимающей сердце тоской.
Последние строки пели стоя. Многие плакали…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*